diff --git a/frontend/static/quotes/russian.json b/frontend/static/quotes/russian.json index e867871ab9ed..05bb9c48c2f5 100644 --- a/frontend/static/quotes/russian.json +++ b/frontend/static/quotes/russian.json @@ -6636,6 +6636,306 @@ "source": "Джек Лондон - Мартин Иден", "text": "В устах этих людей ожили книги, которыми он зачитывался. Они говорили страстно, увлечённо. Мысль горячила, их, как других горячат алкоголь или гнев. Философия перестала быть сухими печатными строчками из книг легендарных полубогов вроде Канта и Спенсера. Философия ожила, воплотилась вот в этих двоих, наполнилась кипучей алой кровью, преобразила их лица.", "length": 355 + }, + { + "id": 1161, + "source": "Максим Горький - На дне", + "text": "Вот всегда так выходит: человек-то думает про себя - хорошо я делаю! Хвать - а люди недовольны...", + "length": 97 + }, + { + "id": 1162, + "source": "Максим Горький - На дне", + "text": "Но - я одно чувствую: надо жить... иначе! Лучше надо жить! Надо так жить... чтобы самому себя можно мне было уважать...", + "length": 119 + }, + { + "id": 1163, + "source": "Максим Горький - На дне", + "text": "Жулики - все умные... я знаю! Им без ума - невозможно. Хороший человек, он - и глупый хорош, а плохой - обязательно должен иметь ум.", + "length": 132 + }, + { + "id": 1164, + "source": "Максим Горький - На дне", + "text": "Когда труд - удовольствие, жизнь - хороша! Когда труд - обязанность, жизнь - рабство!", + "length": 85 + }, + { + "id": 1165, + "source": "Максим Горький - На дне", + "text": "Ежели людей по работе ценить... тогда лошадь лучше всякого человека... возит и - молчит!", + "length": 88 + }, + { + "id": 1166, + "source": "Максим Горький - На дне", + "text": "Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему... я - знаю! Я - читал! Красиво, вдохновенно, возбуждающе лгут!.. Есть ложь утешительная, ложь примиряющая... Ложь оправдывает ту тяжесть, которая раздавила руку рабочего... и обвиняет умирающих с голода... Я - знаю ложь! Кто слаб душой... и кто живет чужими соками - тем ложь нужна... одних она поддерживает, другие - прикрываются ею... А кто - сам себе хозяин... кто независим и не жрет чужого - зачем тому ложь?", + "length": 467 + }, + { + "id": 1167, + "source": "А. И. Куприн - Гранатовый браслет", + "text": "Когда я в первый раз вижу море после большого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я в первый раз вижу огромное, торжественное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей плоской пустотой... Я скучаю, глядя на него, и уж стараюсь больше не смотреть. Надоедает.", + "length": 310 + }, + { + "id": 1168, + "source": "А. И. Куприн - Гранатовый браслет", + "text": "Я только думаю, что нам, северянам, никогда не понять прелести моря. Я люблю лес. Помнишь лес у нас в Егоровском?.. Разве может он когда-нибудь прискучить? Сосны!.. А какие мхи!.. А мухоморы! Точно из красного атласа и вышиты белым бисером. Тишина такая... прохлада.", + "length": 266 + }, + { + "id": 1169, + "source": "А. И. Куприн - Гранатовый браслет", + "text": "Ты не верь, пожалуйста, тому, кто тебе скажет, что не боялся и что свист пуль для него самая сладкая музыка. Это или псих, или хвастун. Все одинаково боятся. Только один весь от страха раскисает, а другой себя держит в руках. И видишь: страх-то остается всегда один и тот же, а уменье держать себя от практики все возрастает; отсюда и герои и храбрецы.", + "length": 352 + }, + { + "id": 1170, + "source": "А. И. Куприн - Жанета", + "text": "Газет он не читал, ни русских, ни иностранных. Газеты, говорил он, это не духовная пища, а так грязная накипь на жизни-бульоне, которую снимают и выбрасывают. По ней, правда, можно судить о качестве супа, но я не повар и не гастроном. А если произойдет нечто исключительно важное, то все равно кого-нибудь встретишь - и расскажет. Газеты тем и сильны, что дают людям праздным, скучным и без воображения на целый день материал для пересказа \"своими словами\".", + "length": 457 + }, + { + "id": 1171, + "source": "А. И. Куприн - Жанета", + "text": "О, чего же стоят все утехи, радости и наслаждения мира в сравнении с этим самым простым, самым чистым, божественным ощущением детского доверия.", + "length": 143 + }, + { + "id": 1172, + "source": "А. И. Куприн - Жанета", + "text": "Какая пакость со стороны тех матерей, которые ложью восстанавливают детей против отцов, - думал часто Симонов и тотчас же поправлял самого себя, - а еще хуже длительная текущая годами семейная злобная вражда, в которой обе стороны считают себя великомучениками и только тем занимаются, что отыскивают против врага укус поядовитее.", + "length": 330 + }, + { + "id": 1173, + "source": "А. И. Куприн - Яма", + "text": "И страшны вовсе не громкие фразы о торговле женским мясом, о белых рабынях, о проституции, как о разъедающей язве больших городов, и так далее и так далее... старая, всем надоевшая шарманка! Нет, ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками. В этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли. Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса!", + "length": 657 + }, + { + "id": 1174, + "source": "А. И. Куприн - Яма", + "text": "Слава, знаменитость сладки лишь издали, когда о них только мечтаешь. Но когда их достиг - то чувствуешь одни их шипы. И зато как мучительно ощущаешь каждый золотник их убыли.", + "length": 174 + }, + { + "id": 1175, + "source": "А. И. Куприн - Яма", + "text": "А теперь уже поздно отступать. Завтра будет еще позднее, а послезавтра - еще. Отколов одну глупость, нужно ее сейчас же прекратить, а если не сделаешь этого вовремя, то она влечет за собою две других, а те - двадцать новых.", + "length": 223 + }, + { + "id": 1176, + "source": "А. И. Куприн - Яма", + "text": "Он был из числа тех людей, которые, после того как оставят студенческие аудитории, становятся вожаками партий, безграничными властителями чистой и самоотверженной совести, отбывают свой политический стаж где-нибудь в Чухломе, обращая острое внимание всей России на свое героически-бедственное положение, и затем, прекрасно опираясь на свое прошлое, делают себе карьеру благодаря солидной адвокатуре, депутатству или же женитьбе, сопряженной с хорошим куском черноземной земли и с земской деятельностью. Незаметно для самих себя и совсем уже незаметно для постороннего взгляда они осторожно правеют или, вернее, линяют до тех пор, пока не отрастят себе живот, не наживут подагры и болезни печени. Тогда они ворчат на весь мир, говорят, что их не поняли, что их время было временем святых идеалов.", + "length": 795 + }, + { + "id": 1177, + "source": "А. С. Пушкин - Дубровский", + "text": "Роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение.", + "length": 67 + }, + { + "id": 1178, + "source": "А. С. Пушкин - Повести Белкина", + "text": "Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.", + "length": 124 + }, + { + "id": 1179, + "source": "А. С. Пушкин - Повести Белкина", + "text": "Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков.", + "length": 160 + }, + { + "id": 1180, + "source": "Михаил Салтыков-Щедрин - Господа Головлевы", + "text": "Впереди у него был только один ресурс, которого он покуда еще боялся, но который с неудержимою силой тянул его к себе. Этот ресурс - напиться и позабыть. Позабыть глубоко, безвозвратно, окунуться в волну забвения до того, чтоб и выкарабкаться из нее было нельзя.", + "length": 262 + }, + { + "id": 1181, + "source": "Михаил Салтыков-Щедрин - Господа Головлевы", + "text": "Есть что-то тяжелое, удручающее в бессонной деревенской ночи. Часов с девяти или много-много с десяти жизнь словно прекращается и наступает тишина, наводящая страх. И делать нечего, да и свечей жаль - поневоле приходится лечь спать.", + "length": 232 + }, + { + "id": 1182, + "source": "Михаил Салтыков-Щедрин - Господа Головлевы", + "text": "Проведя более тридцати лет в тусклой атмосфере департамента, он приобрел все привычки и вожделения закоренелого чиновника, не допускающего, чтобы хотя одна минута его жизни оставалась свободною от переливания из пустого в порожнее. Но, вглядевшись в дело пристальнее, он легко пришел к убеждению, что мир делового бездельничества настолько подвижен, что нет ни малейшего труда перенести его куда угодно, в какую угодно сферу.", + "length": 425 + }, + { + "id": 1183, + "source": "Михаил Салтыков-Щедрин - Господа Головлевы", + "text": "Ах! Великая вещь - жизнь труда! Но с нею сживаются только сильные люди да те, которых осудил на нее какой-то проклятый прирожденный грех. Только таких он не пугает. Первых потому, что, сознавая смысл и ресурсы труда, они умеют отыскивать в нем наслаждение; вторых - потому, что для них труд есть прежде всего прирожденное обязательство, а потом и привычка.", + "length": 356 + }, + { + "id": 1184, + "source": "Михаил Салтыков-Щедрин - Господа Головлевы", + "text": "До сих пор он как бы не чувствовал жизни, не понимал, что она имеет какую-то обстановку, которая созидается не сама собой. Весь его день шел однажды заведенным порядком; все в доме группировалось лично около него и ради него; все делалось в свое время; всякая вещь находилась на своем месте - словом сказать, везде царствовала такая неизменная точность, что он даже не придавал ей никакого значения. Благодаря этому порядку вещей, он мог на всей своей воле предаваться и празднословию и праздномыслию, не опасаясь, чтобы уколы действительной жизни когда-нибудь вывели его на свежую воду. Правда, что вся эта искусственная махинация держалась на волоске; но человеку, постоянно погруженному в самого себя, не могло и в голову прийти, что этот волосок есть нечто очень тонкое, легко рвущееся. Ему казалось, что жизнь установилась прочно, навсегда...", + "length": 847 + }, + { + "id": 1185, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Меня больше всего поражает в муравьях, жуках и других господах насекомых их удивительная серьезность; бегают взад и вперед с такими важными физиономиями, точно и их жизнь что-то значит! Помилуйте, человек, царь созданья, существо высшее, на них взирает, а им и дела до него нет; еще, пожалуй, иной комар сядет на нос царю создания и станет употреблять его себе в пищу. Это обидно. А с другой стороны, чем их жизнь хуже нашей жизни? И отчего же им не важничать, если мы позволяем себе важничать?", + "length": 494 + }, + { + "id": 1186, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Заметил ли ты, - начал вдруг Берсенев, помогая своей речи движениями рук, - какое странное чувство возбуждает в нас природа? Все в ней так полно, так ясно, я хочу сказать, так удовлетворено собою, и мы это понимаем и любуемся этим, и в то же время она, по крайней мере во мне, всегда возбуждает какое-то беспокойство, какую-то тревогу, даже грусть. Что это значит? Сильнее ли сознаем мы перед нею, перед ее лицом, всю нашу неполноту, нашу неясность, или же нам мало того удовлетворения, каким она довольствуется, а другого, то есть я хочу сказать, того, чего нам нужно, у нее нет?", + "length": 580 + }, + { + "id": 1187, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Художник, - промолвил с тихой улыбкой Берсенев. - Все художники таковы. Надобно им прощать их капризы. Это их право.", + "length": 116 + }, + { + "id": 1188, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Как все русские дворяне, он в молодости учился музыке и, как почти все русские дворяне, играл очень плохо; но он страстно любил музыку. Собственно говоря, он любил в ней не искусство, не формы, в которых она выражается (симфонии и сонаты, даже оперы наводили на него уныние), а ее стихию: любил те смутные и сладкие, беспредметные и всеобъемлющие ощущения, которые возбуждаются в душе сочетанием и переливами звуков.", + "length": 416 + }, + { + "id": 1189, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Для них он герой; а, признаться сказать, я себе героев иначе представляю; герой не должен уметь говорить: герой мычит, как бык; зато двинет рогом - стены валятся. И он сам не должен знать, зачем он двигает, а двигает. Впрочем, может быть, в наши времена требуются герои другого калибра.", + "length": 286 + }, + { + "id": 1190, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Еще что я заметила, - продолжала она, откидывая назад его волосы (я много делала замечаний все это время, на досуге), - когда человек очень, очень несчастлив, - с каким глупым вниманием он следит за всем, что около него происходит! Я, право, иногда заглядывалась на муху, а у самой на душе такой холод и ужас! Но это все прошло, прошло, не правда ли? Все светло впереди, не правда ли?", + "length": 384 + }, + { + "id": 1191, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Ходить вдвоем о любимым существом в чужом городе, среди чужих, как-то особенно приятно: все кажется прекрасным и значительным, всем желаешь добра, мира и того же счастия, которым исполнен сам.", + "length": 192 + }, + { + "id": 1192, + "source": "И. С. Тургенев - Накануне", + "text": "Смерть как рыбак, который поймал рыбу в свою сеть и оставляет ее на время в воде: рыба еще плавает, но сеть на ней, и рыбак выхватит ее - когда захочет.", + "length": 152 + }, + { + "id": 1193, + "source": "И. С. Тургенев - Дневник лишнего человека", + "text": "Пока человек живет, он не чувствует своей собственной жизни: она, как звук, становится ему внятною спустя несколько времени.", + "length": 124 + }, + { + "id": 1194, + "source": "И. С. Тургенев - Дневник лишнего человека", + "text": "Чувствительные излияния - словно солодковый корень: сперва пососешь - как будто недурно, а потом очень скверно станет во рту.", + "length": 125 + }, + { + "id": 1195, + "source": "И. С. Тургенев - Дневник лишнего человека", + "text": "Когда человеку очень хорошо, мозг его, как известно, весьма мало действует. Спокойное и радостное чувство, чувство удовлетворения, проникает все его существо; он поглощен им; сознание личности в нем исчезает - он блаженствует, как говорят дурно воспитанные поэты.", + "length": 263 + }, + { + "id": 1196, + "source": "И. С. Тургенев - Дневник лишнего человека", + "text": "Несчастие людей одиноких и робких - от самолюбия робких - состоит именно в том, что они, имея глаза и даже растаращив их, ничего не видят или видят все в ложном свете, словно сквозь окрашенные очки. Их же собственные мысли и наблюдения мешают им на каждом шагу.", + "length": 261 + }, + { + "id": 1197, + "source": "И. С. Тургенев - Дневник лишнего человека", + "text": "Когда страдания доходят до того, что заставляют всю нашу внутренность трещать и кряхтеть, как перегруженную телегу, им бы следовало перестать быть смешными... но нет! Смех не только сопровождает слезы до конца, до истощения, до невозможности проливать их более - где! Он еще звенит и раздается там, где язык немеет и замирает сама жалоба...", + "length": 340 + }, + { + "id": 1198, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Себялюбие, - так заключил он, - самоубийство. Себялюбивый человек засыхает словно одинокое, бесплодное дерево; но самолюбие, как деятельное стремление к совершенству, есть источник всего великого... Да! Человеку надо надломить упорный эгоизм своей личности, чтобы дать ей право себя высказывать!", + "length": 295 + }, + { + "id": 1199, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Отрицайте все, и вы легко можете прослыть за умницу: это уловка известная. Добродушные люди сейчас готовы заключить, что вы стоите выше того, что отрицаете. А это часто неправда. Во-первых, во всем можно сыскать пятна, а во-вторых, если даже вы и дело говорите, вам же хуже: ваш ум, направленный на одно отрицание, беднеет, сохнет. Удовлетворяя ваше самолюбие, вы лишаетесь истинных наслаждений созерцания; жизнь - сущность жизни - ускользает от вашего мелкого и желчного наблюдения, и вы кончите тем, что будете лаяться и смешить. Порицать, бранить имеет право только тот, кто любит.", + "length": 584 + }, + { + "id": 1200, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Ведь это тоже своего рода расчет: надел на себя человек маску равнодушия и лени, авось, мол, кто-нибудь подумает: вот человек, сколько талантов в себе погубил! А поглядеть попристальнее - и талантов-то в нем никаких нет.", + "length": 220 + }, + { + "id": 1201, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Да! Молодость! - Прибавил он. - Вся цель науки - дойти сознательно до того, что молодости дается даром.", + "length": 103 + }, + { + "id": 1202, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Куцыми бывают люди, - говорил он, - и от рождения и по собственной вине. Куцым плохо: им ничего не удается - они не имеют самоуверенности. Но человек, у которого длинный пушистый хвост, - счастливец. Он может быть и плоше и слабее куцего, да уверен в себе; распустит хвост - все любуются. И ведь вот что достойно удивления: ведь хвост - совершенно бесполезная часть тела, согласитесь; на что может пригодиться хвост? А все судят о ваших достоинствах по хвосту.", + "length": 460 + }, + { + "id": 1203, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Недаром сказал кто-то: нет ничего тягостнее сознания только что сделанной глупости.", + "length": 83 + }, + { + "id": 1204, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Но с одной головой, как бы она сильна ни была, человеку трудно узнать даже то, что в нем самом происходит...", + "length": 108 + }, + { + "id": 1205, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Всякому тяжело первое разочарование; но для души искренней, не желавшей обманывать себя, чуждой легкомыслия и преувеличения, оно почти нестерпимо.", + "length": 146 + }, + { + "id": 1206, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Не всегда благотворны бывают слезы. Отрадны и целебны они, когда, долго накипев в груди, потекут они наконец - сперва с усилием, потом все легче, все слаще; немое томление тоски разрешается ими. Но есть слезы холодные, скупо льющиеся слезы: их по капле выдавливает из сердца тяжелым и неподвижным бременем налегшее на него горе; они безотрадны и не приносят облегчения. Нужда плачет такими слезами, и тот еще не был несчастлив, кто не проливал их.", + "length": 447 + }, + { + "id": 1207, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Ничего не может быть хуже и обиднее слишком поздно пришедшего счастья. Удовольствия оно все-таки вам доставить не может, а зато лишает вас права, драгоценнейшего права - браниться и проклинать судьбу.", + "length": 200 + }, + { + "id": 1208, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "И между тем неужели я ни на что не был годен, неужели для меня так-таки нет дела на земле? Часто я ставил себе этот вопрос, и, как я ни старался себя унизить в собственных глазах, не мог же я не чувствовать в себе присутствия сил, не всем людям данных! Отчего же эти силы остаются бесплодными?", + "length": 293 + }, + { + "id": 1209, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Кто пожил, да не сделался снисходительным к другим, тот сам не заслуживает снисхождения.", + "length": 88 + }, + { + "id": 1210, + "source": "И. С. Тургенев - Рудин", + "text": "Ведь уж мало нас остается, брат; ведь мы с тобой последние могикане! Мы могли расходиться, даже враждовать в старые годы, когда еще много жизни оставалось впереди; но теперь, когда толпа редеет вокруг нас, когда новые поколения идут мимо нас, к не нашим целям, нам надобно крепко держаться друг за друга.", + "length": 304 } ] }